аудиокниги
аудиокурс
главная
видеокурс
песни
видеоклипы
фильмы
учебник
уроки

 

 

Stephen King - The Woman In The Room

Стивен Кинг - Женщина в комнате Английский текст и перевод.

The question is: Can he do it?
He doesn't know. He knows that she chews them sometimes, her face wrinkling at the awful orange taste, and a sound comes from her mouth like splintering popsicle sticks. But these are different pills . . . gelatine capsules. The box says DARVON COMPLEX on the outside. He found them in her medicine cabinet and turned them over in his hands, thinking. Something the doctor gave her before she had to go back to the hospital. Something for the ticking nights. The medicine cabinet is full of remedies, neatly lined up like a voodoo doctor's cures. Gris-gris of the Western world. FLEET SUPPOSITOUES. He has never used a suppository in his life and the thought of putting a waxy something in his rectum to soften by body heat makes him feel ill. There is no dignity in putting things up your ass. PHILLIPS MILK OF MAGNESIA. ANACIN ARTHRITIS PAIN FORMULA. PEPTO-BISMOL. More. He can trace the course of her illness through the medicines.

But these pills are different. They are like regular Darvon only in that they are grey gelatine capsules. But they are bigger, what his dead father used to call hosscock pills. The box says Asp. 350 gr, Darvon 100 gr, and could she chew them even if he was to give them to her? Would she? The house is still running; the refrigerator runs and shuts off, the furnace kicks in and out, every now and then the Cuckoo bird pokes grumpily out of the clock to announce an hour or a half. He supposes that after she dies it will fall to Kevin and him to break up housekeeping. She's gone, all right. The whole house says so. She is in the Central Maine Hospital, in Lewiston. Room 312. She went when the pain got so bad she could no longer go out to the kitchen to make her own coffee. At times, when he visited, she cried without knowing it.

The elevator creaks going up, and he finds himself examining the blue elevator certificate. The certificate makes it clear that the elevator is safe, creaks or no creaks. She has been here for nearly three weeks now and today they gave her an operation called a 'cortotomy'. He is not sure if that is how it's spelled, but that is how it sounds. The doctor has told her that the 'cortotomy' involves sticking a needle into her neck and then into her brain. The doctor has told her that this is like sticking a pin into an orange and spearing a seed. When the needle has poked into her pain centre, a radio signal will be sent down to the tip of the needle and the pain centre will be blown out. Like unplugging a TV. Then the cancer in her belly will stop being such a nuisance.

The thought of this operation makes him even more uneasy than the thought of suppositories melting warmly in his anus. It makes him think of a book by Michael Crichton called The Terminal Man, which deals with putting wires in people's heads. According to Crichton, this can be a very bad scene. You better believe it.

The elevator door opens on the third floor and he steps out. This is the old wing of the hospital, and it smells like the sweet-smelling sawdust they sprinkle over puke at a county fair. He has left the pills in the glove compartment of his car. He has not had anything to drink before this visit.

The walls up here are two-tone: brown on the bottom and white on top. He thinks that the only two-tone combination in the whole world that might be more depressing than brown and white would be pink and black. Hospital corridors like giant Good 'n' Plentys. The thought makes him smile and feel nauseated at the same time.

Two corridors meet in a T in front of the elevator, and there is a drinking fountain where he always stops to put things off a little. There are pieces of hospital equipment here and there, like strange playground toys. A litter with chrome sides and rubber wheels, the sort of thing they use to wheel you up to the 'OR' when they are ready to give you your 'cortotomy'. There is a large circular object whose function is unknown to him. It looks like the wheels you sometimes see in squirrel cages. There is a rolling IV tray with two bottles hung from it, like a Salvador Dali dream of tits. Down one of the two corridors is the nurses' station, and laughter fuelled by coffee drifts out to him.

He gets his drink and then saunters down towards her room. He is scared of what he may find and hopes she will be sleeping. If she is, he will not wake her up.

Above the door of every room there is a small square light. When a patient pushes his call button this light goes on, glowing red. Up and down the hall patients are walking slowly, wearing cheap hospital robes over their hospital underwear. The robes have blue and white pinstripes and round collars. The hospital underwear is called a 'johnny'. The 'johnnies' look all right on the women but decidedly strange on the men because they are like knee-length dresses or slips. The men always seem to wear brown imitation-leather slippers on their feet. The women favour knitted slippers with balls of yarn on them. His mother has a pair of these and calls them 'mules'.

The patients remind him of a horror movie called The Night of the Living Dead. They all walk slowly, as if someone had unscrewed the tops of their organs like mayonnaise jars and liquids were sloshing around inside. Some of them use canes. Their slow gait as they promenade up and down the halls is frightening but also dignified. It is the walk of people who are going nowhere slowly, the walk of college students in caps and gowns filing into a convocation hall.

Ectoplasmic music drifts everywhere from transistor radios. Voices babble. He can hear Black Oak Arkansas singing 'Jim Dandy' ('Go Jim Dandy, go Jim Dandy' a falsetto voice screams merrily at the slow hall walkers). He can hear a talk-show host discussing Nixon in tones that have been dipped in acid like smoking quills. He can hear a polka with French lyrics - Lewiston is still a French-speaking town and they love their jigs and reels almost as much as they love to cut each other in the bars on lower Lisbon Street.

He pauses outside his mother's room and for a while there he was freaked enough to come drunk. It made him ashamed to be drunk in front of his mother even though she was too doped and full of Elavil to know. Elavil is a tranquilizer they give to cancer patients so it won't bother them so much that they're dying.

The way he worked it was to buy two six-packs of Black Label beer at Sonny's Market in the afternoon. He would sit with the kids and watch their afternoon programmes on TV. Three beers with 'Sesame Street', two beers during 'Mister Rogers', one beer during 'Electric Company'. Then one with supper.

He took the other five beers in the car. It was a twenty-two-mile drive from Raymond to Lewiston, via Routes 302 and 202, and it was possible to be pretty well in the bag by the time he got to the hospital, with one or two beers left over. He would bring things for his mother and leave them in the car so there would be an excuse to go back and get them and also drink another half beer and keep the high going.

It also gave him an excuse to piss outdoors, and somehow that was the best of the whole miserable business. He always parked in the side lot, which was rutted, frozen November dirt, and the cold night air assured full bladder contraction. Pissing in one of the hospital bathrooms was too much like an apotheosis of the whole hospital experience: the nurse's call button beside the hopper, the chrome handle bolted at a 45-degree angle, the bottle of pink disinfectant over the sink. Bad news. You better believe it.

The urge to drink going home was nil. So left-over beers collected in the icebox at home and when there were six of them, he would never have come if he had known it was going to be this bad. The first thought that crosses his mind is She's no orange and the second thought is She's really dying quick now, as if she had a train to catch out there in nullity. She is straining in the bed, not moving except for her eyes, but straining inside her body, something is moving in there. Her neck has been smeared orange with stuff that looks like Mercurochrome, and there is a bandage below her left ear where some humming doctor put the radio needle in and blew out 60 per cent of her motor controls along with the pain centre. Her eyes follow him like the eyes of a paint-by-the-numbers Jesus.

- I don't think you better see me tonight, Johnny. I'm not so good. Maybe I'll be better tomorrow.

- What is it?

- It itches. I itch all over. Are my legs together?

He can't see if her legs are together. They are just a raised V under the ribbed hospital sheet. It's very hot in the room. No one is in the other bed right now. He thinks:

Room-mates come and room-mates go, but my mom stays on for ever. Christ!

- They're together, Mom.

- Move them down, can you, Johnny? Then you better go. I've never been in a fix like this before. I can't move anything. My nose itches. Isn't that a pitiful way to be, with your nose itching and not able to scratch it?

He scratches her nose and then takes hold of her calves through the sheet and pulls them down. He can put one hand around both calves with no trouble at all, although his hands are not particularly large. She groans. Tears are running down her cheeks to her ears.

- Momma?

- Can you move my legs down?

-I just did.

- Oh. That's all right, then. I think I'm crying. I don't mean to cry in front of you. I wish I was out of this. I'd do anything to be out of this

- Would you like a smoke?

- Could you get me a drink of water first, Johnny? I'm as dry as an old chip.

- Sure.

He takes her glass with a flexible straw in it out and around the corner to the drinking fountain. A fat man with an elastic bandage on one leg is sailing slowly down the corridor. He isn't wearing one of the pinstriped robes and is holding his 'johnny' closed behind him.

He fills the glass from the fountain and goes back to Room 312 with it. She has stopped crying. Her lips grip the straw in a way that reminds him of camels he has seen in travelogues. Her face is scrawny. His most vivid memory of her in the life he lived as her son is of a time when he was twelve. He and his brother Kevin and this woman had moved to Maine so that she could take care of her parents. Her mother was old and bedridden. High blood pressure had made his grandmother senile, and, to add insult to injury, had struck her blind. Happy eighty-sixth birthday. Here's one to grow on. And she lay in a bed all day long, blind and senile, wearing large diapers and rubber pants, unable to remember what breakfast had been but able to recite all the Presidents right up to Ike. And so the three generations of them had lived together in that house where he had so recently found the pills (although both grandparents are now long since dead) and at twelve he had been lipping off about something at the breakfast table, he doesn't remember what, but something, and his mother had been washing out her mother's pissy diapers and then running them through the wringer of her ancient washing machine, and she had turned around and laid into him with one of them, and the first snap of the wet, heavy diaper had upset his bowl of Special K and sent it spinning wildly across the table like a large blue tiddlywink, and the second blow had stropped his back, not hurting but stunning the smart talk out of his mouth and the woman now lying shrunken in this bed in this room had whopped him again and again, saying: You keep your big mouth shut, there's nothing big about you right now but your mouth and so you keep it shut until the rest of you grows the same size, and each italicized word was accompanied by a strop of his grandmother's wet diaper! - WHACKO!- and any other smart things he might have had to say just evaporated. There was not a chance in the world for smart talk. He had discovered on that day and for all time that there is nothing in the world so perfect to set a twelve-year-old's impression of his place in the scheme of things into proper perspective as being beaten across the back with a wet grandmother-diaper. It had taken four years after that day to relearn the art of smarting off.

She chokes on the water a little and it frightens him even though he has been thinking about giving her pills. He asks her again if she would like a cigarette and she says:

- If it's not any trouble. Then you better go. Maybe I'll be better tomorrow.

He shakes a Kool out of one of the packages scattered on the table by her bed and lights it. He holds it between the first and second fingers of his right hand, and she puffs it, her lips stretching to grasp the filter. Her inhale is weak. The smoke drifts from her lips.

- I had to live sixty years so my son could hold my cigarettes for me.

- I don't mind.

She puffs again and holds the filter against her lips so long that he glances away from it to her eyes and sees they are closed.

- Mom?

The eyes open a little, vaguely.

- Johnny?

Right.

- How long have you been here?

- Not long. I think I better go. Let you sleep.

- Hnnnnn.

He snuffs the cigarette in her ashtray and slinks from the room, thinking: I want to talk to that doctor. Goddamn it, I want to talk to the doctor who did that.

Getting into the elevator he thinks that the word 'doctor' becomes a synonym for 'man' after a certain degree of proficiency in the trade has been reached, as if it was an expected, provisioned thing that doctors must be cruel and thus attain a special degree of humanity. But

'I don't think she can really go on much longer,' he tells his brother later that night. His brother lives in Andover, seventy miles west. He only gets to the hospital once or twice a week.

'But is her pain better?' Kev asks.

'She says she itches.' He has the pills in his sweater pocket. His wife is safely asleep. He takes them out, stolen loot from his mother's empty house, where they all once lived with the grandparents. He turns the box over and over in his hand as he talked, like a rabbit's foot.

'Well then, she's better.' For Kev everything is always better, as if life moved towards some sublime vertex. It is a view the younger brother does not share.

'She's paralyzed.'

'Does it matter at this point?'

'Of course it matters!' he bursts out, thinking of her legs under the white ribbed sheet.

'John, she's dying.'

'She's not dead yet.' This in fact is what horrifies him. The conversation will go around in circles from here, the profits accruing to the telephone company, but this is the nub. Not dead yet. Just lying in that room with a hospital tag on her wrist, listening to phantom radios up and down the hail. And she's going to have to come to grips with time, the doctor says. He is a big man with a red, sandy beard. He stands maybe six foot four, and his shoulders are heroic. The doctor led him tactfully out into the hall when she began to nod off.

The doctor continues:

- You see, some motor impairment is almost unavoidable in an operation like the 'cortotomy'. Your mother has some movement in the left hand now. She may reasonably expect to recover her right hand in two to four weeks.

- Will she walk?

The doctor looks at the drilled-cork ceiling of the corridor judiciously. His beard crawls all the way down to the collar of his plaid shirt, and for some ridiculous reason Johnny thinks of Algernon Swinburne; why, he could not say. This man is the opposite of poor Swinburne in every way.

- I should say not. She's lost too much ground.

- She's going to be bedridden for the rest of her life?

- I think that's a fair assumption, yes.

He begins to feel some admiration for this man who he hoped would be safely hateful. Disgust follows the feeling; must he accord admiration for the simple truth?

- How long can she live like that?

- It's hard to say. (That's more like it.) The tumour is blocking one of her kidneys now. The other one is operating fine. When the tumour blocks it, she'll go to sleep.

- A uremic coma?

- Yes, the doctor says, but a little more cautiously. 'Uremia' is a techno-pathological term usually the property of doctors and medical examiners alone. But Johnny knows it because his grandmother died of the same thing, although there was no cancer involved. Her kidneys simply packed it in and she died floating in internal piss up to her rib-cage. She died in bed, at home, at dinnertime. Johnny was the one who first suspected she was truly dead this time and not just sleeping in the comatose, open-mouthed way that old people have. Two small tears had squeezed out of her eyes. Her old toothless mouth was drawn in, reminding him of a tomato that has been hollowed out, perhaps to hold egg salad, and then left forgotten on the kitchen shelf for a stretch of days. He held a round cosmetic mirror to her mouth for a minute, and when the glass did not fog and hide the image of her tomato mouth, he called for his mother. All of that had seemed as right as this did wrong.

- She says she still had pain. And that she itches.

The doctor taps his head solemnly, like Victor DeGroot in the old psychiatrist cartoons.

- She imagines the pain. But it is nonetheless real. Real to her. That is why time is so important.. Your mother can no longer count time in terms of seconds and minutes and hours. She must restructure those units into days and weeks and months.

He realizes what this burly man with the beard is saying, and it boggles him. A bell dings softly. He cannot talk mort to this man. He is a technical man. He talks smoothly of time, as though he has gripped the concept as easily as a fishing rod. Perhaps he has.

- Can you do anything more for her?

- Very little.

But his manner is serene, as if this were right. He is, after all, 'not offering false hope'.

- Can it be worse than a coma?

- Of course it can. We can't chart these things with any real degree of accuracy. It's like having a shark loose in your body. She may bloat.

- Bloat?

- Her abdomen may swell and then go down and then swell again. But why dwell on such things now? I believe we can safely say that they would do the job, but suppose they don't? Or suppose they catch me? I don't want to go to court on a mercy-killing charge. Not even if I can beat it. I have no causes to grind. He thinks of newspaper headlines screaming MATUCIDE and grimaces.

Sitting in the parking lot, he turns the box over and over in his hands. DARVON COMPLEX. The question still is: Can he do it? Should he? She has said: I wish I were out of this. I'd do anything to be out of this. Kevin is talking of fixing her a room at his house so she won't die in the hospital. The hospital wants her out. They gave her some new pills and she went on a raving bummer. That was four days after the 'cortotomy'. They'd like her someplace else because no one has perfected a really foolproof 'cancerectomy' yet. And at this point if they got it all out of her she'd be left with nothing but her legs and her head.

He has been thinking of how time must be for her, like something that has got out of control, like a sewing basket full of threaded spools spilled all over the floor for a big mean tomcat to play with. The days in Room 312. The night in Room 312. They have run a string from the call button and tied it to her left index finger because she can no longer move her hand far enough to press the button if she thinks she needs the bedpan.

It doesn't matter too much anyway because she can't feel the pressure down there; her midsection might as well be a sawdust pile. She moves her bowels in the bed and pees in the bed and only knows when she smells it. She is down to ninety-five pounds from one-fifty and her body's muscles are so unstrung that it's only a loose bag tied to her brain like a child's sack puppet. Would it be any different at Kev's? Can he do murder? He knows it is murder. The worst kind, matricide, as if he were a sentient foetus in an early Ray Bradbury horror story, determined to turn the tables and abort the animal that has given it life. Perhaps it is his fault anyway. He is the only child to have been nurtured inside her, a change-ofAife baby. His brother was adopted when another smiling doctor told her she would never have any children of her own. And of course, the cancer now in her began in the womb like a second child, his own darker twin. His life and her death began in the same place: Should he not do what the other is doing already, so slowly and clumsily?

He has been giving her aspirin on the sly for the pain she imagines she has. She has them in a Sucrets box in her hospital-table drawer, along with her get-well cards and her reading glasses that no longer work. They have taken away her dentures because they are afraid she might pull them down her throat and choke on them, so now she simply sucks the aspirin until her tongue is slightly white.

Surely he could give her the pills; three or four would be enough. Fourteen hundred grains of aspirin and four hundred grains of Darvon administered to a woman whose body weight has dropped 33 per cent over five months.

No one knows he has the pills, not Kevin, not his wife. He thinks that maybe they've put someone else in Room 312's other bed and he won't have to worry about it. He can cop out safely. He wonders if that wouldn't be best, really. If there is another woman in the room, his options will be gone and he can regard the fact as a nod from Providence. He thinks

- You're looking better tonight.

- Am I?

- Sure. How do you feel?

- Oh, not so good. Not so good tonight.

- Let's see you move your right hand.

She raises if off the counterpane. It floats splay-fingered in front of her eyes for a moment, then drops. Thump. He smiles and she smiles back. He asks her,

- Did you see the doctor today?

- Yes, he came in. He's good to come every day. Will you give me a little water, John?

He gives her some water from the flexible straw.

- You're good to come as often as you do, John. You're a good son.

She's crying again. The other bed is empty, accusingly so. Every now and then one of the blue and white pinstriped bathrobes sails by them up the hall. The door stands open halfway. He takes the water gently away from her, thinking idiotically: Is this glass half empty or half full?

- How's your left hand?

- Oh, pretty good.

- Let's see.

She raises it. It has always been her smart hand, and perhaps that is why it has recovered as well as it has from the devastating effects of the 'cortotomy'. She clenches it. Flexes it. Snaps the fingers weakly. Then it falls back to the counterpane. Thump. She complains,

- But there's no feeling in it.

- Let me see something.

He goes to the wardrobe, opens it, and reaches behind the coat she came to the hospital in to get at her purse. She keeps it in here because she is paranoid about robbers; she has heard that some of the orderlies are rip-off artists who will lift anything they can get their hands on. She has heard from one of her room-mates who has since gone home that a woman in the new wing lost five hundred dollars which she kept in her shoe. His mother is paranoid about a great many things lately, and has once told him a man sometimes hides under her bed in the late-at-night. Part of it is the combination of drugs they are trying on her. They make the bennies he occasionally dropped in college look like Excedrin. You can have your pick from the locked drug cabinet at the end of the corridor just past the nurses' station: ups and downs, highs and bummers. Death, maybe, merciful death like a sweet black blanket. The wonders of modern science.

He takes the purse back to her bed and opens it.

- Can you take something out of here?

- Oh, Johnny, I don't know .

He says persuasively:

- Try it. For me.

The left hand rises from the counterpane like a crippled helicopter. It cruises. Dives. Comes out of the purse with a single wrinkled Kleenex. He applauds:

- Good! Good!

But she turns her face away.

- Last year I was able to pull two full dish trucks with these hands.

If there's to be a time, it's now. It is very hot in the room but the sweat on his forehead is cold. He thinks: If she doesn't ask for aspirin, I won't. Not tonight. And he knows if it isn't tonight it's never. Okay.

Her eyes flick to the half-open door slyly.

- Can you sneak me a couple of my pills, Johnny? It is how she always asks. She is not supposed to have any pills outside of her regular medication because she has lost so much body weight and she has built up what his druggie friends of his college days would have called 'a heavy thing'. The body's immunity stretches to within a fingernail's breadth of lethal dosage. One more pill and you're over the edge. They say it is what happened to Marilyn Monroe.

- I brought some pills from home.

- Did you?

- They're good for pain.

He holds the box out to her. She can only read very close. She frowns over the large print and then says,

- I had some of that Darvon stuff before. It didn't help me.

- This is stronger.

Her eyes rise from the box to his own. Idly she says,

- Is it?

He can only smile foolishly. He cannot speak. It is like the first time he got laid, it happened in the back of some friend's car and when he came home his mother asked him if he had a good time and he could only smile this same foolish smile.

- Can I chew them?

- I don't know. You could try one.

- All right. Don't let them see.

He opens the box and prises the plastic lid off the bottle. He pulls the cotton out of the neck. Could she do all that with the crippled helicopter of her left hand? Would they believe it? He doesn't know. Maybe they don't either. Maybe they wouldn't even care.

He shakes six of the pills into his hand. He watches her watching him. It is many too many, even she must know that. If she says nothing about it, he will put them all back and offer her a single Arthritis Pain Formula.

A nurse glides by outside and his hand twitches, clicking the grey capsules together, but the nurse doesn't look in to see how the 'cortotomy kid' is doing.

His mother doesn't say anything, only looks at the pills like they were perfectly ordinary pills (if there is such a thing). But on the other hand, she has never liked ceremony; she would not crack a bottle of champagne on her own boat.

- Here you go,

he says in a perfectly natural voice, and pops the first one into her mouth.

She gums it reflectively until the gelatine dissolves, and then she winces.

- Taste bad? I won't.

- No, not too bad.

He gives her another. And another. She chews them with that same reflective look. He gives her a fourth. She smiles at him and he sees with horror that her tongue is yellow. Maybe if he hits her in the belly she will bring them up. But he can't. He could never hit his mother.

- Will you see if my legs are together?

-- Just take these first.

He gives her a fifth. And a sixth. Then he sees if her legs are together. They are. She says,

- I think I'll sleep a little now.

- All right. I'm going to get a drink.

- You've always been a good son, Johnny.

He puts the bottle in the box and tucks the box into her purse, leaving the plastic top on the sheet beside her. He leaves the open purse beside her and thinks: She asked for her purse. I brought it to her and opened it just before I left. She said she could get what she wanted out of it. She said she'd get the nurse to put it back in the wardrobe.

He goes out and gets his drink. There is a mirror over the fountain, and he runs out his tongue and looks at it.

When he goes back into the room, she is sleeping with her hands pressed together. The veins in them are big, rambling. He gives her a kiss and her eyes roll behind their lids, but do not open.

Yes.

He feels no different, either good or bad.

He starts out of the room and thinks of something else. He goes back to her side, takes the bottle out of the box, and rubs it all over his shirt. Then he presses the limp fingertips of her sleeping left hand on the bottle. Then he puts it back and goes out of the room quickly, without looking back.

He goes home and waits for the phone to ring and wishes he had given

 

 

 

 

Вопрос стоит так: сможет ли он сделать это?
Он не знает. Он знает только, что она постоянно глотает всевозможные
таблетки, чаще всего оранжевые, и смешно морщится при этом, издавая ртом
не менее смешные чавкающие звуки. Но эти - совсем другое дело. Это даже не
таблетки, а пилюли в желатиновых капсулах. На упаковке написано, что в их
состав входит ДАРВОН. Он нашел их в ящике ее шкафа, где она хранила
лекарства, и теперь, раздумывая, вертел их в руках. Насколько он помнит,
это - сильнодействующее снотворное, которое доктор прописал ей до того,
как ее положили в клинику. Она мучилась тогда жестокой бессонницей. Ящик
забит лекарствами полностью, но разложены они в определенном порядке, как
будто в этом есть какой-то тайный смысл. Какие-то свечи... Он имеет лишь
смутное представление о том, как они применяются. Знает только, что они
вставляются в прямую кишку, а затем их воск растапливается теплом тела. От
одной мысли об этом ему стало не по себе. Никакого удовольствия в том,
чтобы вставить в задницу какие-то восковые палочки, он не видел. МОЛОЧКО
МАГНЕЗИИ, АНАХИН (Болеутоляющее при артрите), ПЕПТОБИСМОЛ и много-много
других. По названиям лекарств он мог бы проследить весь ход лечения ее
болезни.
Но эти пилюли - совсем другое дело. От обычных пилюль с Дарвоном они
отличались тем, что имеют серые желатиновые капсулы и размером покрупнее.
Покойный отец называл их еще лошадиными пилюлями. Надпись на упаковке
гласит: Аспирин - 3,5 мг, Дарвон - 1,0 мг. Проглотит ли она их, если он
даст их ей сам? ПРОГЛОТИТ ЛИ? Весь дом наполнен звуками: холодильник то
включается, то выключается, гулко лязгая при этом, в печной трубе
отвратительно завывает ветер, но особенно раздражает его кукушка из часов
- эта идиотская птица кукукает каждые полчаса. Он подумал о том, какая
грызня начнется между ним и его братом за право обладания домом после
смерти матери. Все вокруг говорит об этом. Она, конечно, умрет, но пока
она находится в Центральный Клинике штата Мэн, в Льюистоне. Палата 312. Ее
поместили туда тогда, когда ее боли стали настолько сильными, что она была
уже не в состоянии даже дойти до кухни и сварить себе кофе. Иногда, когда
он навещал ее, она просто кричала от боли, сама этого не осознавая,
поскольку часто теряла при этом сознание.
Лифт, поднимаясь, поскрипывает. Он от нечего делать внимательно
изучает инструкцию по пользованию этим чудом техники. Из инструкции
следует, что лифт абсолютно безопасен и надежен независимо от того,
поскрипывает он или нет. Она здесь уже почти три недели, и сегодня ей
сделали операцию под названием "Кортотомия". Он не уверен в том, что
правильно произносит это название, но так уж он запомнил. Доктор сказал
ей, что "кортотомия" не такая уж сложная и болезненная операция, как она,
наверное, думает. Он вкратце объяснил ей, что операция заключается в том,
что в определенный участок ее мозга будет введена через шею длинная тонкая
игла, сравнив это с тем, как если бы игла эта была введена просто-напросто
в апельсин для укола определенного зернышка, высвеченного с помощью
рентгеновского аппарата. И еще раз подчеркнул, что это почти совсем
безболезненно* Участок, которого должна достичь игла, является болевым
центром, который будет уничтожен посланным на конец иглы радиосигналом.
Одно мгновение - и боль исчезнет. Все равно, что выключить телевизор. И
опухоль в ее желудке уже не будет беспокоить ее так, как раньше.
Мысленно представив себе эту операцию, он почувствовал, как ему стало
даже немного дурно - это было куда похлеще каких-то там свечей в задний
проход! Он вспомнил прочитанную недавно книгу Майкла Кристона
"Терминатор", где описывалось, как в человеческий мозг вживлялись
различные провода, контакты и всевозможные провода. Если верить Кристону,
то приятного в этом мало.
Дверь лифта открывается на третьем этаже, и он выходит наружу. Это
старое крыло здания клиники и пахнет почему-то опилками. Этот сладкий
приятный запах напомнил ему о веселых деревенских ярмарках и далеком
детстве. Пилюли он оставил в бардачке машины и не выпил, к тому же, ничего
для храбрости перед этим визитом.
Стены выкрашены в два цвета: снизу коричневым, снизу - белым. Он
подумал, что если и есть в природе сочетания более удручающие, чем
коричневое с белым, то это, наверное, черное с розовым. Как жизнь и
смерть. Он улыбнулся сам себе от столь удачного сравнения, но вместе с тем
почувствовал и некоторое отвращение.
Длинные двухцветные коридоры клиники встречались возле лифта в форме
буквы Т. Рядом с лифтом находился питьевой фонтанчик, рядом с которым он
всегда останавливался, чтобы хотя бы еще немного оттянуть время и
сосредоточиться. Там и сям вдоль стен было расставлено различное
медицинское оборудование, как чьи-то забытые, как на детской площадке,
странные игрушки. А вот хромированные носилки на литых резиновых
колесиках, на которых пациентов отвозят в операционную, чтобы сделать им
"кортотомию" или что-нибудь еще. Вот еще какое-то приспособление округлой
формы, назначение которого ему не известно. Что-то вроде колеса для белки.
А вот носилки на колесах с двумя подвешенными сверху сосудами для
физрастворов. Трубки, идущие от них смотаны в причудливые кубки и повешены
на специальные крючки на стойках. Все эти замысловатые и немного пугающие
приспособления вызвали у него яркие ассоциации с картинками Сальвадора
Дали. В конце одного из коридоров - кабинет медсестер с огромными стеклами
вместо стен. Оттуда до него доносится их веселый смех и запах кофе.
Он пьет из фонтанчика и медленно направляется к ее палате. Ему
страшно от того, что он может увидеть там и он надеется, что застанет ее
сейчас спящей. Если она спит, то будить ее он не станет.
Над дверью каждой палаты небольшое застекленное окошечко с лампой.
Когда пациент нажимает на кнопку у изголовья своей постели, окошечко
загорается красным светом. В небольшом холле посередине коридора он увидел
нескольких ходячих больных, прогуливающихся вдоль большого окна во всю
стену, сделанного, видимо, уже недавно, так как само издание было довольно
старым. Они были одеты в грубые дешевые халаты в белую и голубую полоски и
с кокетливыми отложными воротничками. Халаты эти назывались на местном
жаргоне "джонни". На женщинах "джонни" выглядели еще куда ни шло, но на
мужчинах - по меньшей мере странно и, уж конечно, довольно потешно. Почти
все мужчины были обуты в больничные коричневые тапки из кожзаменителя, у
женщин же на ногах были более мягкие матерчатые шлепанцы с разноцветными
шерстяными помпонами. Такие же выдали и его матери, но она называла их
тапочками.
Медленно перебирающие ногами молчаливые больные напомнили ему о
фильме ужасов под названием "Ночь, когда воскресают мертвые". Они
двигались так медленно, как будто пол вокруг них был облит майонезом или
подсолнечным маслом и они боялись поскользнутся. Движения их были
настолько плавными и медлительными, как будто внутри у них вместо костей и
обычных для всех нормальных людей органов была какая-то жидкая субстанция,
заключенная в тонкую оболочку их кожи. Некоторые из них были на костылях.
Их неторопливое шествие было и пугающим, и вызывающим жалость и сочувствие
одновременно. Никакой конкретной цели ни у одного из них нет - это видно
по лицам, они просто прогуливаются вдоль стен и окна коридора и холла. Как
студенты в перерывах между занятиями, вот только занятия у них совсем
другие.
Из динамиков, развешанных в нескольких местах вдоль коридора,
доносится веселенькая песенка "Джим Дэнди" в исполнении "Блэк Оук
Арканзас" ("Давай, Джим Дэнди! Давай, Джим Дэнди!" - задорно выкрикивает
фальцет). Двое больных оживленно обсуждают достоинства и недостатки
Никсона, только не размахивают при этом руками, как это обычно бывает. В
их голосах он слышит явный французский акцент, Льюистон населен
преимущественно французами, которые очень берегут свои национальные
традиции: говорят обычно на родном языке, а по праздникам с удовольствием
танцуют свои джиги и рилы, причем делают это с таким трогательным упоением
и любовью, с каким происходят драки в барах на Лисбон-стрит.
Он остановился перед дверью палаты, в которой находилась его мать, и
пожалел о том, что не выпил для храбрости. Ему тут же стало стыдно этой
мысли - ведь он шел все-таки к своей матери. Она, правда, настолько
одурманена элавилом, что все равно ничего не заметила бы. Элавил - это
сильный транквилизатор, который они дают больным в онкологическом
отделении, чтобы их не волновало так сильно то, что они умирают.
Обычно он каждый день покупал в супермаркете "Сонни" одну
шестибаночную упаковку пива "Блэк Лэйбл", возвращаясь с работы домой.
Поинтересовавшись школьными успехами детей, он уютно устраивался в кресле
и включал телевизор. Три банки за "Сезам-стрит", две а "Мистером Роджером"
и одну за ужин.
Сегодня он хотел купить еще одну упаковку специально для этой
поездке. Ему предстояло проехать двадцать две мили от Рэймнда до Льюистона
по дорогам 302 и 202. В дороге он пить, конечно, не собирался, но перед
тем, как подняться наверх, он мог бы выпить пару баночек для того, чтобы
успокоиться, а потом мог бы вернутся еще - ведь у него оставалось бы их
целых четыре...
Это просто дает ему возможность, точнее предлог, выйти из палаты,
если вдруг станет слишком не по себе от вида умирающей матери. Он всегда
оставляет машину не с той стороны клиники, куда выходят окна палаты N 312,
а с другой. Правда, там вместо специальной стояночной площадки для
автомобилей обычная ноябрьская слякоть, слегка прихваченная за ночь
корочкой льда. После выпитого пива, а в еще большей степени просто из-за
страха войти в палату ему вдруг захотелось в туалет, и он решил выйти на
улицу - больничный туалет выглядел слишком удручающе: кнопка вызова сестры
слева от сливного бачка, хромированная, как какой-нибудь хирургический
инструмент, ручка для слива воды, банка с розовым раствором марганца для
дезинфекции над раковиной. Довольно мрачные аксессуары, уж поверьте.
У него вообще появилось вдруг сильное желание медленно уехать отсюда
домой, но он взял себя в руки. Если бы знать заранее, что так случится, то
сегодня он точно не поехал бы сюда. Возвращаясь с улицы, он вспомнил о
том, что дома его дожидается целая шестибаночная упаковка пива, и ему
стало немного повеселее. Первой мыслью, которая пришла к нему после этой,
была мысль о том, что СЕГОДНЯ ЦВЕТ ЕЕ КОЖИ БУДЕТ, МОЖЕТ БЫТЬ, НЕ ТАКИМ
ОРАНЖЕВЫМ, КАК В ПРОШЛЫЙ ЕГО ПРИЕЗД СЮДА. Следующей мыслью была мысль о
том, КАК БЫСТРО ОНА УЖЕ УМИРАЕТ - БУКВАЛЬНО НА ГЛАЗАХ, как будто спешить
не опоздать на поезд, который совсем уже скоро отправляется и увезет ее
отсюда в небытие. Она совершенно неподвижна в своей кровати, за
исключением, разве что, глаз. Но это ее внутреннее движение очень заметно
и очень стремительно. Вся ее шея покрыта каким-то ярко-оранжевым
веществом, похожим на йод, только намного гуще. Возле левого уха пластырь.
Под ним - игольчатый радио-кристалл, подавляющий деятельность ее болевого
центра, но и парализовавший ее на шестьдесят процентов. Фактически она
абсолютно неподвижна, но глаза ее следят за ним неотрывно.
- Не надо было тебе видеть меня сегодня, Джонни. Мне сегодня не очень
хорошо. Может быть, завтра? Завтра, мне кажется, должно быть лучше.
- А что тебя беспокоит?
- Больше всего - зуд, по всему телу. Мои ноги вместе?
Ему не видно под полосатой простыней, вместе ее ноги или нет. В
палате очень жарко и ноги немного приподняты над кроватью с помощью тросов
- для того, чтобы пролежни не появлялись хотя бы на них. На второй
кровати, стоящей немного подальше от окна, никого нет. "Больные появляются
и исчезают, - подумал он, - а моя мать здесь постоянно, как будто осталась
навсегда. О, Боже!"
- Они вместе, мама.
- Опусти их, пожалуйста, Джонни. Я очень устаю так. А после этого
тебе лучше уйти. Я никогда еще не выглядела, наверное, настолько ужасно.
Очень чешется нос, а я не могу ничем пошевелить. Чувствуешь себя такой
беспомощной, когда чешется нос и не можешь его почесать.
Он чешет ей нос, а затем освобождает ее ноги от поддерживающих тросов
и мягко опускает их одну за одной на кровать. Она похудела настолько
сильно, что он свободно может обхватить икры ее ног пальцами одной руки,
хотя руки у него не такие уж и большие. Она тяжело вздыхает и со стоном
закрывает глаза. По ее щекам скатываются на уши две маленькие слезинки.
- Мама?
- Ты можешь, наконец, опустить мои ноги?
- Я уже опустил их.
- Ох... Ну, тогда все хорошо. Кажется, я плачу. Я не хочу, чтобы ты
видел мои слезы. Я ведь никогда не плакала при тебе. Это просто от боли,
но все равно постараюсь, чтобы ты больше этого не видел.
- Хочешь сигарету?
- Сначала дай мне, пожалуйста, глоток воды. У меня все пересохло во
рту и в горле.
- Конечно. Сейчас.
Он берет с тумбочки ее стакан с гибкой виниловой трубочкой внутри и
выходит из палаты. Направляясь к питьевому фонтанчику за углом, он видит
толстого человека с эластичной повязкой на ноге, медленно плывущего, как
во сне, вдоль коричнево-белого коридора. Человек держит "джонни"
запахнутым на груди судорожно скрюченными руками и неслышно переставляет
ноги в своих мягких домашних тапочках. Шажки его настолько крохотны, что
едва заметны, неподвижный взгляд устремлен куда-то очень далеко.
Дойдя до фонтанчика, Джонни набирает полный стакан воды и
возвращается с ним обратно в палату N 312. Плакать она уже перестала и, с
трудом вытянув губы, берет ими виниловую трубочку, очень напоминая ему
этим движением верблюдов, которых он видел, путешествуя однажды по Египту.
Какое осунувшееся лицо! Такое лицо он видел у нее лишь однажды, очень
давно, когда ему было всего двенадцать лет и она тяжело болела воспалением
легких, но такой страшной худобы тогда все равно не было. Предсмертной
худобы. Он и его брат Кевин переехали недавно в Мэн специально для того,
чтобы позаботиться о ней на старости лет. И вот его мать прикована к
постели и умирает. Очень тяжело умирала и его бабушка, мама его мамы.
Гипертония постепенно сделала ее совершенно беспомощной, а один из
очередных инсультов лишил ее, вдобавок к этому, еще и зрения. Случилось
это как раз в день ее восьмидесятишестилетия. Хорош подарочек, нечего
сказать. Она тоже так и лежала постоянно в постели, слепая и совершенно
беспомощная. Еще более жалкой делали ее кружевные чепчики, которые она
очень любила. Кружева на ее белье были везде, где только можно, но чепчики
она любила особенно. Ее часто мучила тяжелая отдышка, и временами она не
могла вспомнить, что было утром на завтрак, но зато могла, например,
безошибочно перечислять всех президентов Соединенных Штатов начиная с
Айка. В этом доме, где он недавно нашел пилюли, прожило три поколения рода
ее матери, хотя ее родители, конечно, уже давно умерли. Однажды, когда ему
было лет десять, он, не дождавшись, когда всех позовут к завтраку, стащил
что-то со стола. Он не помнил, что; кажется, какую-то гренку или лепешку.
Его мать как раз забрасывала тогда в старенькую дряхлую стиральную машину
грязные бабушкины простыни. Мать, почуяв неладное, быстро повернулась к
нему и, выхватив из машины мокрую тяжелую простынь, с силой хлестнула его
по руке. Гренка или лепешка, вывалившись из нее от удара, упала прямо на
стол. Второй удар пришелся по спине. Ему было тогда не столько больно,
сколько обидно. Он был просто оглушен той обидой и выкрикнул матери что-то
очень дерзкое. Удары посыпались на него один за другим. Эта женщина,
которая лежит сейчас перед ним в этой страшной палате, с яростью хлестала
его грязной мокрой простыней снова, снова и снова, крича при этом: "Не
смей больше раскрывать без разрешения старших свой поганый рот! Подрасти
сначала! Не смей! Не смей! Не смей!" Каждый выкрик сопровождался тяжелым
ударом мокрой вонючей простыни. Никогда в жизни после этого ему не было
так смертельно обидно, как тогда. Это стало чуть ли не самым сильным
впечатлением его детства и очень долгое время он был уверен, что не может
быть ничего обиднее, чем быть избитым мокрой грязной простыней собственной
матерью. И только спустя довольно много лет он начал постигать искусство
не обижаться.
Она пьет воду медленно, маленькими глоточками и вдруг на него
наваливается сильный панический страх, как если бы он УЖЕ дал ей эти
пилюли. Немного придя в себя, он снова спрашивает, не хочет ли она
покурить.
- Пожалуй, - отвечает она. - Главное, чтобы доктор не узнал. А после
этого ты уйдешь. Может быть, завтра мне будет немного лучше.
Он достает из пакета, принесенного им, пачку "Кул", прикуривает ей
одну сигарету и осторожно вкладывает ее между указательным и средним
пальцами ее левой руки. Она с большим трудом подносит ее к губам и делает
слабую затяжку. Он забирает у нее сигарету и держит ее дальше сам.
- Я прожила всего шестьдесят лет, и вот уже мой сын держит для меня
сигарету, потом что сама я не в состоянии это сделать.
- Не будем об этом, мама. Мне не трудно.
Она снова затягивается и не выпускает фильтр из губ так долго, что он
начинает беспокоится - не навредил ли он ей сигаретой. Глаза ее закрыты.
- Мама?
Глаза медленно приоткрываются. Взгляд совершенно отсутствующий.
- Джонни...
- Все нормально? Тебе не стало плохо от сигареты?
- Нет. Как долго ты уже здесь?
- Да не очень. Я, наверное, лучше пойду. Поспи.
- Хм-м-м-м...
Он выбрасывает сигарету в унитаз и быстро выскальзывает из палаты,
думая при этом: "Я хочу поговорить с этим доктором. Черт побери, я должен
увидеть доктора, который сделал это!"
Входя в лифт, он подумал, что словом "доктор" называют уже почему-то
любого человека, который достиг любого, пусть даже самого ничтожного
уровня в своей профессии, о том, что доктора слишком часто бывают очень
жестоки и объясняют это каким-то мистическим и доступным только им уровнем
гуманности. Но "Я не думаю, что она протянет очень долго", - говорит он
своему брату этим вечером. Брат живет в Андровере, в семидесяти милях к
западу. В клинику он приезжает только раз или два в неделю.
- Но, по крайней мере, ей уже не так больно? - спрашивает Кев.
- Она говорит, что больше всего ее беспокоит зуд.
Пилюли в кармане его свитера. Жена уже давно спит и не слышит их
разговора. Он вытаскивает коробочку из кармана и рассеянно вертит ее в
руках, как кроличью лапку. Коробочку с пилюлями, которую он стащил из
пустого дома матери. Из дома, в котором когда-то очень давно, когда они
были еще маленькими мальчишками, они жили все вместе с бабушкой и с
дедушкой.
- Ну, значит ей лучше.
Для Кева всегда все "лучше", как будто все в мире неуклонно движется
к какой-то великой светлой вершине. Младший брат никогда не разделял
такого его оптимизма.
- Она парализована.
- Разве это так важно теперь?
- Конечно ВАЖНО, черт побери! - взрывается он, думая о ее ногах под
полосатой больничной простыней.
- Джон, она умирает.
- ОНА ЕЩЕ НЕ УМЕРЛА!
Вот что самое страшное для него. Разговор пойдет сейчас по кругу с
затрагиванием всяких бессмысленных мелочей вроде платы за телефон. Но
главное не в этом. Главное в том, что она пока еще не умерла. Она лежит
сейчас в палате N 312 с больничной биркой на запястье и прислушивается,
если не спит, к звукам радио, едва доносящимся к ней из коридора. И скоро,
по словам доктора, предстанет перед Всевышним. Но прощание с жизнью будет
для нее очень мучительным. Доктор - высокий широкоплечий человек с
песчано-рыжей бородой ростом, наверное, больше шести футов. Когда в
предпоследний визит к матери они стояли около кровати, и она начала вдруг
засыпать, доктор, мягко взяв его за локоть и выведя из палаты в коридор,
сказал:
- Видите ли, при такой операции, как кортотомия, некоторое уменьшение
моторной функции неизбежно. У вашей матери это уменьшение получилось очень
значительным, но она может немного двигать левой рукой. Думаю, через
две-четыре недели сможет двигать и правой.
- Сможет она ходить?
Доктор задумчиво уставился в потолок, и борода, поднявшись,
приоткрыла воротничок его клетчатой рубашки. Этим он почему-то вдруг
напомнил Джонни Элгернона Суинберна. Понятно почему: все в этом человеке
было прямо противоположностью бедному Суинберну.
- Думаю, что нет. По крайней мере это очень маловероятно. Вы должны
быть готовы к этому.
- Она будет прикована к постели до конца жизни?
- Скорее всего - да.
Он начинает чувствовать восхищение этим человеком, но почему-то
вперемешку с недоверием. Какое-то странное, двоякое чувство. Ему то
кажется, что этот человек на редкость добр, то, то он непередаваемо
жесток.
- Как долго она сможет прожить так?
- Трудно сказать. Опухоль блокирует сейчас одну ее почку. Вторая
действует нормально. Но когда опухоль распространяется и на нее - она
заснет.
- Уремическая кома?
- Да, но не совсем так. Термин "уремия" употребляется обычно лишь в
узком кругу медицинских специалистов. Для простых людей, не очень близко
знакомых с медициной, все выглядит несколько проще.
Но Джонни прекрасно знает, что такое "уремия" - его бабушка умерла от
того же самого, хотя у нее и не было рака. Ее почки просто практически
перестали функционировать, и она впала в глубокую кому. Как-то в
послеобеденное время, как всегда в своей кровати, она просто тихо умерла
во сне. Джонни был первым, кто заподозрил, что это не просто коматозный
сон, когда старики спят с открытым ртом. На ее щеках не успели высохнуть
слезы от двух маленьких слезинок, а она уже была мертва. Ее беззубый
полуоткрытый рот и старчески сморщенные потрескавшиеся губы вызвали у него
тошнотворную ассоциацию со сгнившим и ссохшимся помидором, завалившимся
недели две назад за какой-нибудь кухонный шкаф и оставшийся там
незамеченным до тех пор, пока не начал вонять. Он поднес ей ко рту
маленькой круглое зеркальце и терпеливо подержал его там минуту. Увидев,
что на зеркальце не появилось ни малейших признаков запотевания, он позвал
мать.
- Она говорит, что ее все еще мучают боли, и сильный зуд.
Доктор важно наклонил голову вбок, напомнив ему на этот раз Виктора
де Грута.
- Ей КАЖЕТСЯ, что ей больно. Это мнимые боли. На самом деле никаких
болевых ощущений она не испытывает. Вот почему так важен фактор времени.
Ваша мать практически не в состоянии исчислять время секундами, минутами
или часами. Она просто не чувствует его. Грубо говоря, для нее это то же
самое, что дни, недели и месяца.
До него, наконец, с большим трудом доходит смысл того, о чем говорит
этот высокий широкоплечий человек с бородой, и это пугает его. Где-то в
отдалении тихо звенит какой-то звонок. Доктор не перестает говорить, желая
закончить начатую мысль, однако этот звонок - сигнал того, что ему куда-то
идти.
- Можете вы сделать что-нибудь для нее?
- Очень немногое.
Говорит он очень тихо и спокойно. По крайней мере, он, что
называется, "не вселяет ложной надежды".
- Может случиться что-нибудь еще хуже, чем кома?
- Конечно МОЖЕТ. Но мы не можем предсказать это с достаточной
степенью точности. Это совершенно непредсказуемо. Поведение болезни можно
сравнить с поведением акулы. И то, и другое прогнозам не поддается. У нее
может развиться, например, отечность или опухание брюшной полости.
- Еще одна опухоль?
- Нет, вы неправильно поняли меня - это не злокачественное
новообразование, а просто опухание брюшной полости, при котором она
раздувается подобно камере футбольного меча. Это опухание может потом
спасть, а после этого появится снова. Я думаю, однако, что вряд ли стоит
подробно останавливаться на таких деталях сейчас. Я считаю, что исход
операции в любом случае можно будет считать успешным. "А ЕСЛИ НЕТ?! -
думает Джонни. - А ЕСЛИ НЕТ?!" Что будет, если вдруг, не дай Бог,
произойдет наоборот? И ему все-таки придется дать ей эти пилюли?! Что
будет, если его схватят за руку?! Он не хочет оказаться на скамье
подсудимых по обвинению в "убийстве из милосердных побуждений". У него
совершенно нет желания попасть на галеры. Мысленно он уже видит вопящие
заголовки газет: МАТЕРЕУБИЙЦА ПОЙМАН ЗА РУКУ НА МЕСТЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ.
Приятного мало.
Сидя в машине, он все вертит и вертит в руках коробочку с надписью
ДАРВОН. Вопрос стоит все также: СМОЖЕТ ЛИ ОН СДЕЛАТЬ ЭТО? Должен ли он? Он
прекрасно помнит ее слова: "КАК БЫ Я ХОТЕЛА, ЧТОБЫ ВСЕ ЭТО ПОСКОРЕЕ
ЗАКОНЧИЛОСЬ! ВСЕ БЫ СДЕЛАЛА ДЛЯ ЭТОГО, ЛИШЬ БЫ НЕ МУЧИТЬСЯ!" Кевин
предлагает выделить ей комнату в его доме для того, чтобы она могла
умереть не в клинике, а среди близких людей. В клинике держать ее тоже
больше не хотят. Прописали ей какие-то новые пилюли, от которых речь ее
стала еще более бессвязной и невнятной. Это было уже на четвертый день
после операции. Они просто хотят как-нибудь поскорее избавиться от нее,
чтобы ее возможную смерть от неудачно проведенной кортотомии можно было
как-нибудь списать просто на обычный рак. И она, таким образом, может
остаться практически полностью парализованной вплоть до самой смерти,
которая, не исключено, может наступить не так уж и скоро.
Он пытается представить себе, что значит потерять чувство времени.
Как она справляется с этим. И вообще, так ли уж это важно для нее?
Наверное, это что-то вроде того, как попытаться собрать и распутать
несколько десятков клубков шерсти, разбросанных и запутанных игривым
котенком. Пожалуй, даже намного сложнее. Длинная череда дней, проведенных
в палате N 312. И все это в хаотическом нагромождении друг на друга.
К кнопке вызова медсестры они приспособили небольшой рычажок с
веревочкой, другой конец которой привязали к указательному пальцу ее левой
руки - она уже не в состоянии дотянутся до этой кнопки и нажать ее, если
вдруг ей понадобится помощь или просто возникнет необходимость в утке.
Но даже и это ей уже неподконтрольно - она практически не чувствует
своих внутренних органов так же, как не чувствует ног или рук, и о том,
что сходила под себя, узнает только по доносящемуся запаху. За время
пребывания в клинике она похудела с шестидесяти восьми до сорока трех
килограммов, а все ее мышцы атрофированы настолько, что ее тело можно
сравнить разве только что с телом плюшевой куклы. Имеет ли это
какое-нибудь значение для Кева?
Способен ли он, Джонни, на убийство? Ведь он хорошо понимает, что
это, как ни крути, самое настоящее убийство. Причем не просто убийство, а
матереубийство, как будто он - внутриутробный плод из ранних рассказов Рэя
Брэдбери, задачей которого является убийство вынашивающего его организма.
Причем убийство во время родов - убийство организма, уже даровавшего ему
жизнь. И действительно, Джонни был единственным ребенком в семье, с
рождением которого были связаны большие трудности. После появления на свет
его старшего брата Кевина, доктор сказал его матери, что лучше бы ей не
иметь больше детей, поскольку это связано с большим риском для жизни...
Ее рак начался именно с матки.
Его жизнь и ее смерть начались в одном и том же месте.
Как будто там появился какой-то его темный двойник, который уже
медленно и грубо подталкивает ее к краю могилы.
Так почему же он сам не может сделать это более быстро и бесполезно?
НЕ ЛУЧШЕ ЛИ будет сделать это ему самому?
Он уже постепенно приучил ее к тому, что когда ей больно (вернее,
когда ей КАЖЕТСЯ, что ей больно), он дает ей анальгин. Она уже
воспринимает это спокойно. Таблетки лежат в выдвижном ящичке тумбочки в
футляре от очков для чтения, которые ей уже больше не понадобятся. Они
решили убрать их из тумбочки так же, как и ее вставные зубы, опасаясь
того, что она может непроизвольно втянуть их в себя и задохнуться. Сестра
выдает ей таблетки сама. Но они с Джонни придумали такую вот хитрость с
футляром для очков, поскольку она питает очень большое уважение, просто
мистическое какое-то преклонение перед всевозможными таблетками и глотает
аспирин до тех пор, пока не побелеет язык.
Конечно, он без труда сможет дать ей эти пилюли. Трех-четырех будет
вполне достаточно. Тысячи четырехсот гранов аспирина, четырех сотен гранов
Дарвона для пожилой женщины, вес которой уменьшился за пять месяцев на
одну треть - более, чем достаточно.
Никто не знает, что у него есть эти пилюли - ни Кевин, ни жена. Он
думает о том, что было бы лучше, если бы в палату N 312 положили
кого-нибудь еще. Тогда бы он не так волновался. Тогда его непричастность
была бы еще более очевидна, а если дело дойдет до расследования, то вину
его доказать будет значительно труднее. Действительно, так было бы лучше.
Если бы в палате лежала еще какая-нибудь женщина, то он был бы очень
благодарен за это Провидению...
- Ты сегодня выглядишь лучше.
- Правда?
- Намного. Как ты себя чувствуешь?
- Ох, не очень. Сегодня не очень хорошо.
- Давай посмотрим, как двигается твоя правая рука.
Она медленно и очень с большим трудом отрывает ее от простыни. Рука
со скрюченными пальцами замирает на какое-то мгновение в воздухе и падает
- ТУМ. Он улыбается ей, и она улыбается ему в ответ.
- Тебя сегодня осматривал доктор?
- Да, он приходил. Он каждый день ко мне приходит. Очень мило с его
стороны. Дай мне, пожалуйста, немного воды, Джон.
Он дает ей стакан с трубочкой.
- Спасибо тебе, Джон, за то, что ты так часто навещаешь меня. Ты
очень хороший сын.
Она снова плачет. Вторая кровать пуста. То и дело мимо застекленной
стены палаты проплывает грязно-белые или голубые "джонни". Дверь
полуоткрыта. Он осторожно забирает у нее стакан, тупо пытаясь сообразить,
"полупустой он или полуполный".
- А как левая рука?
- О, намного лучше.
- Давай посмотрим.
Она поднимает ее. Мать всегда была левшой и, может быть, поэтому
левая рука оправляется от губительных для моторных функций осложнений
после кортотомии быстрее. Она медленно сжимает пальцы в кулак, сгибает
руку в локте, похрустывая суставами запястья и пальцев. Вдруг рука
неожиданно падает на простыню с глухим звуком - ТУМ.
- Я совершенно не чувствую ее.
Он подходит к стенному шкафу, открывает его, достает из него пальто,
в котором она приехала в клинику и вынимает из его кармана ее кошелек. Она
панически боится воров. Она просто помешалась на них с тех пор, как
услышала от бывшей своей соседки по палате, что у одной пожилой дамы в
старом крыле клинику украли пятьсот долларов, которые она прятала в
тапочке. Она уже несколько раз рассказывала ему об уборщицах, которые
готовы слямзить буквально все, что плохо лежит, особенно у спящих больных.
Его мать вообще стала помешана слишком на многом. Однажды она рассказала
ему дрожащим голосом об одном человеке, который якобы зашел как-то поздно
ночью в ее палату и, спрятавшись под кровать, просидел там до утра, а
потом так же тихо ушел. Это конечно можно было объяснить действием
многочисленных транквилизаторов, которыми они ее пичкают. Но главная
причина, без сомнения, в том, что у нее наметились явные нелады с
психикой. Просто паранойя какая-то. Вообще-то здесь самое настоящее
разгулье для наркоманов - таблетки можно без труда стащить из
аппараторской в конце коридора, которая почему-то никогда не запирается.
Может быть, это сделано даже нарочно. Приближение смерти не так, наверное,
трагично, когда находишься под мягким черным одеялом транквилизаторов.
Чудеса современной науки.
В кошельке кроме денег лежат еще и ее таблетки. Он возвращается с
ними к кровати, садится на стул и открывает его.
- Дать тебе что-нибудь отсюда?
- О, Джонни, я не знаю...
- Выпей что-нибудь. Может, тебе станет легче.
Ее левая рука медленно отрывается от простыни и, окачиваясь,
поднимается как поврежденный вертолет. Она неуверенно подносит ее к
кошельку и, опустив пальцы внутрь, достает оттуда упаковку каких-то
таблеток.
- Отлично! Молодец! - аплодирует Джонни.
Но она отворачивает лицо, вернее глаза, в сторону и произносит
плачущим голосом:
- В прошлом году я могла поднять этими руками два полных ведра воды.
Ну, вот и время. Нужно делать это сейчас. В палате очень жарко, но на
лбу у него выступает холодная испарина. "Если она не попросит сейчас
аспирин, - думает он, - то я НЕ СДЕЛАЮ ЭТОГО. Не сегодня". Но он знает,
что если не сегодня, то, значит, уже никогда.
- Ну ладно, Джонни, дай мне пару моих пилюль, - говорит она, с
опаской косясь на полуприоткрытую дверь.
Она всегда просит его об этом именно так, слово в слово. Как заядлый
наркоман. Но старается не выходить, однако, за рамки предписаний врача.
Разве что совсем немного. Ведь она потеряла слишком много веса, да и
здоровья тоже, и боится "перебрать", точно так же выражались и они с
приятелями, когда баловались в колледже разными наркотиками. Ведь при
ослабленном организме очень легко не рассчитать дозировку и оказаться на
волосок от смерти. А можно и "перебрать". Одна лишняя таблетка или ПИЛЮЛЯ
- и ты за гранью. Как раз это, говорят, и случилось с Мерилин Монро.
- Я привез тебе кое-какие пилюли из дома.
- Да?
- Очень хорошее болеутоляющее.
Он вытаскивает коробочку из кармана и протягивает, чтобы показать ей.
Она может читать только с очень близкого расстояния, да и то различает
только крупные буквы.
- Я уже принимала Дарвон раньше. Он не помогает мне.
- Здесь концентрация выше.
- Выше концентрация? - переспрашивает она, медленно переводя взгляд с
коробочки на него.
В ответ он только глупо улыбается. Говорить он уже просто не может.
Точно так же было, когда он впервые узнал женщину на заднем сидении
автомобиля его друга и вернулся домой уже очень поздно. Когда мать
спросила его, как он провел сегодня время, он точно также глупо улыбался
ей в ответ, как и сейчас.
- А я смогу их разжевать?
- Не знаю. Думаю, что их можно просто проглотить.
- Ну, хорошо. Только смотри, чтобы никто ничего не увидел.
Он вынимает из коробочки пузырек, открывает пластмассовую крышечку и
вытаскивает из него ватку, прикрывающую пилюли сверху. Смогла бы она
проделать все это практически одной левой рукой, которая, к тому же,
болтается в воздухе, как поврежденный вертолет? Поверят ли они этому? Он
не знает. Может быть, об этом даже никто и не задумается. Кому какое дело,
в конце концов.
Он вытряхивает на ладонь шесть капсул и украдкой наблюдает за тем,
как она смотрит на него. Это много. Слишком много. Даже она должна
поминать это. Если она скажет сейчас что-нибудь об этом, он сейчас же
ссыплет все обратно и даст ей одну обычную болеутоляющую таблетку,
применяемую при артрите.
По коридору быстрым шагом проходи сестра, и он, замерев, быстро
отгораживается от нее спиной. Каблучки процокали мимо. Руки, пытающиеся
собрать капсулы вместе, трясутся,
Его мать не говорит ничего и только смотрит на пилюли, ни о чем не
подозревая, как если бы это были просто обычные пилюли.
- Ну, давай, - говорит он ей своим обычным голосом, как ни в чем не
бывало, и вкладывает первую капсулу ей в рот.
Она пытается разжевать желатиновую оболочку беззубыми деснами и
морщится.
- Что, горькие?
- Да нет, не очень.
Он даст ей следующую пилюлю, еще одну... Она все так же мусолит их
деснами перед тем, как проглотить. Четвертая... Отпив глоток воды через
трубочку, она улыбается ему и он с ужасом видит, как ядовито-желтым стал
ее язык. Если с силой надавить ей сейчас на живот, а еще лучше ударить по
нему, то ее вырвет и смерть, которую она проглотила только что, окажется
на простыне. Но он не может. Он никогда не мог ударить свою мать.
- Посмотри, пожалуйста, ноги вместе?
- Проглоти сначала еще вот эти.
Он дает ей пятую пилюлю... И шестую... Потом смотрит, вместе ли ее
ноги. Вместе.
- Я, пожалуй, посплю немного, - говорит она.
- Ол райт. А я пойду попью.
- Ты всегда был очень хорошим сыном, Джонни. уголком простыни он
тщательно стирает с пузырька отпечатки своих пальцев и ставит его в
коробочку, проделав то же самое и с ней. Коробочку он вкладывает обратно в
кошелек, а крышку от пузырька оставляет на тумбочке, не забыв потереть и
ее. Кошелек он тоже кладет на тумбочку, хладнокровно рассуждая при этом:
"ОНА ПОПРОСИЛА МЕНЯ ДОСТАТЬ ЕЙ КОШЕЛЕК ИЗ ПАЛЬТО, ЧТО ВИСИТ В СТЕННОМ
ШКАФУ. Я СДЕЛАЛ ЭТО ПЕРЕД САМЫМ СВОИМ УХОДОМ И ХОТЕЛ ПОМОЧЬ ЕЙ ВЫТАЩИТЬ
ОТТУДА ТО, ЧТО ЕЙ БЫЛО НУЖНО, НО ОНА СКАЗАЛА, ЧТО СПРАВИТСЯ САМА И
ПОПРОСИТ ПОТОМ СЕСТРУ ПОЛОЖИТЬ КОШЕЛЕК ОБРАТНО".
Он выходит из палаты и, быстро дойдя до питьевого фонтанчика, жадно
припадает к нему губами. Над фонтанчиком висит зеркало и, выпрямившись, он
пристально и долго смотрит в него на вой язык.
С замиранием сердца он возвращается в палату и видит, что она уже
спит. Руки беспомощно разбросаны по простыне. Вены на них пульсируют то
сильно, то едва заметно и очень неритмично. Он целует ее в лоб. Ее веки
слабо вздрагивают, но не открываются.
Все... Остановить это уже невозможно.
Он чувствует, как на него наваливается какая-то прострация - ему ни
хорошо, ни плохо. Ему все равно.
Он выходит из палаты на ватных ногах и пытается сосредоточится на
чем-нибудь постороннем. Все равно, на чем - лишь бы на чем-нибудь другом.
Бесполезное занятие. Он снова возвращается в палату и выливает себе за
шиворот почти полный стакан воды. Холодная вода немного приводит его в
чувство, и вдруг его осеняет - ведь он только что чуть не выдал себя с
головой. Он достает из кошелька коробочку с пилюлями и прижимает ее и
пузырек к ее почти уже безжизненным пальцам, чтобы на них остались их
отпечатки. Затем, аккуратно придерживая их уголком простыни, снова
возвращает их в кошелек, а кошелек на тумбочку. Проделав это, он быстро,
не оборачиваясь, выходит из палаты.
Возвратившись домой, он автоматически усаживается в кресло, даже не
разувшись, и включает телевизор, но совершенно не воспринимает того, то
там показывают. В мозгу болезненно пульсирует только одна мысль: "Как
жаль, что я не поцеловал ее еще хотя бы один раз..." Совершенно забыв о
пиве в холодильнике, он вливает в себя стакан за стаканом холодную воду и
ждет звонка из клиники.

 

 

 

Rambler's Top100